Неточные совпадения
— Но если
женщины, как редкое исключение, и могут занимать эти места, то, мне кажется, вы неправильно употребили выражение «правà». Вернее бы было сказать: обязанности. Всякий
согласится, что, исполняя какую-нибудь должность присяжного, гласного, телеграфного чиновника, мы чувствуем, что исполняем обязанность. И потому вернее выразиться, что
женщины ищут обязанностей, и совершенно законно. И можно только сочувствовать этому их желанию помочь общему мужскому труду.
Вы ведь знаете, что у меня за жена; кажется,
женщину добрее ее найти трудно,
согласитесь сами.
Он читал Шопенгауэра, Ницше, Вейнингера и знал, что
соглашаться с их взглядами на
женщин — не принято.
— Не могу
согласиться с вашим отношением к молодым поэтам, — куда они зовут? Подсматривать, как
женщины купаются. Тогда как наши лучшие писатели и поэты…
Как всегда, ее вкусный голос и речь о незнакомом ему заставили Самгина поддаться обаянию
женщины, и он не подумал о значении этой просьбы, выраженной тоном человека, который говорит о забавном, о капризе своем. Только на месте, в незнакомом и неприятном купеческом городе, собираясь в суд, Самгин сообразил, что
согласился участвовать в краже документов. Это возмутило его.
Дуняша предложила пройти в ресторан, поужинать; он
согласился, но, чувствуя себя отравленным лепешками Марины, ел мало и вызвал этим тревожный вопрос
женщины...
А осмотр усилил раздражение Самгина, невольно заставив его
согласиться, что Туробоев прав: в этом капище собрались действительно отборные люди: среди мужчин преобладали толстые, лысые, среди
женщин — пожилые и более или менее жестоко оголенные.
— Ну, — черт его знает, может быть, и сатира! —
согласился Безбедов, но тотчас же сказал: — У Потапенко есть роман «Любовь», там
женщина тоже предпочитает мерзавца этим… честным деятелям.
Женщина, по-моему, — знает лучше мужчины вкус жизни. Правду жизни, что ли…
— Вот как? — спросила
женщина, остановясь у окна флигеля и заглядывая в комнату, едва освещенную маленькой ночной лампой. — Возможно, что есть и такие, — спокойно
согласилась она. — Ну, пора спать.
Он почесал голову почти с отчаянием, что эти две
женщины не понимают его и не
соглашаются отдать ему в руки то счастье, которое ходит около него, ускользает, не дается и в которое бы он вцепился своими медвежьими когтями и никогда бы не выпустил вон.
— Да разве вы не
женщина? Мне стоит только сказать вам самое задушевное ваше желание — и вы
согласитесь со мною. Это общее желание всех
женщин.
— Садись ко мне на колени, моя милая Жюли. — Он стал ласкать ее, она успокоилась. — Как я люблю тебя в такие минуты! Ты славная
женщина. Ну, что ты не
соглашаешься повенчаться со мною? сколько раз я просил тебя об этом!
Согласись.
Но я не согласен с желанием
женщин, чтобы
женщин не было на свете, потому что этому желанию нельзя исполниться: с тем, чему быть нельзя, я не
соглашаюсь.
Долго толковали они, ни в чем не
согласились и наконец потребовали арестанта. Молодая девушка взошла; но это была не та молчаливая, застенчивая сирота, которую они знали. Непоколебимая твердость и безвозвратное решение были видны в спокойном и гордом выражении лица; это было не дитя, а
женщина, которая шла защищать свою любовь — мою любовь.
Около устья реки Давасигчи было удэгейское стойбище, состоящее из четырех юрт. Мужчины все были на охоте, дома остались только
женщины и дети. Я рассчитывал сменить тут проводников и нанять других, но из-за отсутствия мужчин это оказалось невозможным. К моей радости, лаохозенские удэгейцы
согласились идти с нами дальше.
— Я хочу, я хочу бежать из дому! — вскричала она, и опять глаза ее засверкали. — Если вы не
согласитесь, так я выйду замуж за Гаврилу Ардалионовича. Я не хочу, чтобы меня дома мерзкою
женщиной почитали и обвиняли бог знает в чем.
Но
согласитесь, однако ж, и с тем, что в этой
женщине присутствовали капитальные достоинства… блестящие черты.
Лихонину приходилось долго, озверело, до хрипоты в горле торговаться с жестокой
женщиной, пока она, наконец, не
согласилась взять двести пятьдесят рублей наличными деньгами и на двести рублей векселями. И то только тогда, когда Лихонин семестровым свидетельством доказал ей, что он в этом году кончает и делается адвокатом…
Пользуясь невозможностью бедняков лечиться на собственные средства, наша школа обращает больных в манекены для упражнений, топчет без пощады стыдливость
женщины, увеличивает и без того немалое горе матери, подвергая жестокому «поруганию» ее умершего ребенка, но не делать этого школа не может; по доброй воле мало кто из больных
согласился бы служить науке.
Мы, мужчины, менее стыдливы, чем
женщины, тем не менее, по крайней мере, я лично ни за что не
согласился бы, чтобы меня, совершенно обнаженного, вывели на глаза сотни
женщин, чтобы меня
женщины ощупывали, исследовали, расспрашивали обо всем, ни перед чем не останавливаясь.
Коляновская, в сущности, была
женщина властная, но очень добрая и,
согласившись, наконец, уступить свою любимицу, дала ей приданое и устроила на свой счет свадьбу.
А потом,
согласитесь сами, выскочить из спальни
женщины мне уже показалось до того монстрюозным, что я решился скорее молча выносить ваши плевки, но не показываться…
О, я чувствовал, что она лжет (хоть и искренно, потому что лгать можно и искренно) и что она теперь дурная; но удивительно, как бывает с
женщинами: этот вид порядочности, эти высшие формы, эта недоступность светской высоты и гордого целомудрия — все это сбило меня с толку, и я стал
соглашаться с нею во всем, то есть пока у ней сидел; по крайней мере — не решился противоречить.
Но мать, сколько ее ни просили, ни за что в свете не
согласилась входить в управленье домом и еще менее — в распоряжение оброками, пряжею и тканьем крестьянских и дворовых
женщин.
Сначала заглядывали к нам, под разными предлогами, горничные девчонки и девушки, даже дворовые
женщины, просили у нас «поцеловать ручку», к чему мы не были приучены и потому не
соглашались, кое о чем спрашивали и уходили; потом все совершенно нас оставили, и, кажется, по приказанью бабушки или тетушки, которая (я сам слышал) говорила, что «Софья Николавна не любит, чтоб лакеи и девки разговаривали с ее детьми».
— «Если изба без запора, то и свинья в ней бродит», как говорит пословица.
Соглашаюсь, и всегда буду с этим
соглашаться. Я не стану осуждать
женщину за то, что она дает широкий простор своим животным наклонностям. Какое мне дело? Это ее право над собою. Но не стану и любить эту
женщину, потому что любить животное нельзя так, как любят человека.
— Будь благоразумнее и этого не случится. Поверь мне, что княжна мне сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне, как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем его поверенным. Я только для тебя
согласился быть учителем. С зимы я займусь адвокатурой. Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме того, на страже интересов любимой
женщины, т. е. твоих.
У него был только один соперник — инспектор врачебной управы Крупов, и председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова далеко не был так всеобщ, особенно после того, как одна дама губернской аристократии, очень чувствительная и не менее образованная, сказала при многих свидетелях: «Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять сердце
женщины, может ли понять нежные чувства души, когда он мог смотреть на мертвые тела и, может быть, касался до них рукою?» — Все дамы
согласились, что не может, и решили единогласно, что председатель уголовной палаты, не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы нежные, где замешано сердце
женщины, не говоря уже о всех прочих вопросах.
— Любя вас так много, — объясняла она сквозь слезы, — мне было бы нетрудно сделаться близкой вам
женщиной: стоило только высказать вам мои чувства, и вы бы, как мужчина, увлеклись, —
согласитесь сами!
Екатерина Петровна хоть
соглашалась, что нынче действительно стали отстаивать слабых, бедных
женщин, но все-таки сделать какой-нибудь решительный шаг колебалась, считая Тулузова почти не за человека, а за дьявола. Тогда камер-юнкер, как сам человек мнительный и способный придумать всевозможные опасности, навел ее за одним секретным ужином на другого рода страх.
Конечно, в манерах наших
женщин (не всех, однако ж; даже и в этом смысле есть замечательные исключения) нельзя искать той женственной прелести, се fini, ce vaporeux, [той утонченности, той воздушности (франц.)] которые так поразительно действуют в
женщинах высшего общества (tu en sais quelque chose, pauvre petite mere, toi, qui, a trente six ans, as failli tourner la tete au philosophe de Chizzlhurst [ты, в тридцать шесть лет чуть не вскружившая голову чизльгёрстскому философу, ты в этом знаешь толк, милая мамочка (франц.)]), но зато у них есть непринужденность жеста и очень большая свобода слова, что,
согласись, имеет тоже очень большую цену.
— Да хорошо тебе говорить:"Се que femme veut, Dieu le veut!"
Согласись, однако, что и пословицы не всегда говорят правду! Ведь для того, чтоб
женщина действительно достигла, чего желает, ей нужно, даже при самых благоприятных условиях, лукавить и действовать исподтишка!
— Но вы сами
согласитесь, что нельзя же по одному ощущению, хоть бы оно даже и массе принадлежало, кидать людей в темницу, с семейством, в числе которых, вероятно, есть и
женщины.
— Ну, что ж — Шекспир ваш?
Согласитесь, что в его взгляде на
женщину могло и должно было остаться много грубого, рыцарского понимания.
Никто уже не сомневался в ее положении; между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о своей дочери — она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости, он скорее
согласился бы умереть, чем признаться в известных отношениях с нею или с какою бы то ни было другою
женщиной: по какому-то врожденному и непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить целый мир, что он вовсе не знал утех любви и что это никогда для него и не существовало.
Виргинский всю ночь на коленях умолял жену о прощении; но прощения не вымолил, потому что все-таки не
согласился пойти извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в глупости; последнее потому, что, объясняясь с
женщиной, стоял на коленях.
Молодая
женщина слушала, лежа в постели, бледная, вся дрожащая, и лишь наклонением головы
соглашалась на просьбы Савина.
Молодая
женщина все еще не
соглашалась.
Действительно, княгиня Засекина не могла быть богатой
женщиной: нанятый ею флигелек был так ветх, и мал, и низок, что люди, хотя несколько зажиточные, не
согласились бы поселиться в нем. Впрочем, я тогда пропустил это все мимо ушей. Княжеский титул на меня мало действовал: я недавно прочел «Разбойников» Шиллера.
— Все это прекрасно, что вы бывали, и, значит, я не дурно сделал, что возобновил ваше знакомство; но дело теперь в том, мой любезнейший… если уж начинать говорить об этом серьезно, то прежде всего мы должны быть совершенно откровенны друг с другом, и я прямо начну с того, что и я, и mademoiselle Полина очень хорошо знаем, что у вас теперь на руках
женщина… каким же это образом?.. Сами
согласитесь…
Еще в первое наше свидание я отчасти предупредил вас о моем характере, а потому вы, вероятно, не рассердитесь на меня за одно замечание, тем более что оно будет вообще о всех
женщинах; вы тоже, вероятно,
согласитесь с этим замечанием, — продолжал он, с любезностью обращаясь ко мне.
— Именно, я заметил, в женском характере есть такая черта, что если, например,
женщина в чем виновата, то скорей она
согласится потом, впоследствии, загладить свою вину тысячью ласк, чем в настоящую минуту, во время самой очевидной улики в проступке, сознаться в нем и попросить прощения.
— Нет, ты мне про
женщин, пожалуйста, — отвечает, — не говори: из-за них-то тут все истории и поднимаются, да и брать их неоткуда, а ты если мое дитя нянчить не
согласишься, так я сейчас казаков позову и велю тебя связать да в полицию, а оттуда по пересылке отправят. Выбирай теперь, что тебе лучше: опять у своего графа в саду на дорожке камни щелкать или мое дитя воспитывать?
Чарыковский подал ему свою визитную карточку, на которой был его адрес. Хвалынцев поблагодарил его и обещал приехать. Хотя за все эти дни он уже так успел привыкнуть к своей замкнутости, которая стала ему мила и приятна постоянным обществом умной и молодой
женщины, и хотя в первую минуту он даже с затаенным неудовольствием встретил приглашение капитана, однако же поощрительный, веселый взгляд графини заставил его поколебаться. «К тому же и она нынче не дома», — подумал он и
согласился.
— Я стою за самую широкую эмансипацию
женщин в отношении труда; я даже думаю, что со стороны мужчин будет очень благоразумно свалить всю работу
женщинам, но я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией и не могу
согласиться, что эта штука впервые выкинута с
женщинами так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
Тогда решились попрактиковать на мне еще один принцип: пустить меня, как красивую
женщину, на поиски и привлеченье к вам богатых людей… и я, ко всеобщему вашему удивлению, на это
согласилась, но вы, тогдашние мировые деятели, были все столько глупы, что, вознамерясь употребить меня вместо червя на удочку для приманки богатых людей, нужных вам для великого «общего дела», не знали даже, где водятся эти золотые караси и где их можно удить…
Он говорил, что это человек с преступным, ничего не щадящим легкомыслием, и я в глубине души с ним
согласилась, что
женщине нечего делать с таким человеком.
— За крупную сумму, — сказал я, — Гез
согласился предоставить мне каюту на «Бегущей по волнам», и мы поплыли, но после скандала, разыгравшегося при недостойной обстановке с пьяными
женщинами, когда я вынужден был попытаться прекратить безобразие, Гез выбросил меня на ходу в открытое море. Он был так разозлен, что пожертвовал шлюпкой, лишь бы избавиться от меня. На мое счастье, утром я был взят небольшой шхуной, шедшей в Гель-Гью. Я прибыл сюда сегодня вечером.
Таня Берестова
согласилась со своей госпожой, но внутренне — тогда уже началось брожение ее мыслей, — решила, что молодая
женщина, вероятно, погибла безвинной от княжеской лютости. Она воображала себе почему-то всех князей и княгинь лютыми.
Потом, увидав, как он, хозяин, относится к ней, они начали низко кланяться
женщине, издали снимая шапки и глядя на неё, как нищие, а разговаривать стали жалобными голосами, вздыхая и
соглашаясь со всем, что она ни скажет.